20 лет вместе

Автор: | Апрель 7, 2016

(эссе)

Когда-то на 9-летие крещения я написала себе полудетский-полудерзкий стихотворный текст. Вот он:

 По пути в Дамаск
себе на 9-летие крещения

Однажды земля смиренно молилась Небу,
Изливала скорби в разлитый голгофский воздух.
Вновь решала, что ей дороже — Господь или пайка хлеба,
Звон золотых монет или язвы кровавой розги.
В грешной душе взрывалась звезда новой жизни;
Мрамор дворцов превращался в гнилую трясину… —
Это все от Тебя, Отче наш, как и первый вздох, и стон тризны,
Как рубашка крестильная и обтяжка на гроб осиновый.

Я стоял на дороге в Дамаск, превращаясь… (хотелось бы — в Павла).
Шел монашеский 41-й, битва за путь на иконы.
Молитва срывалась с губ, чуть отдавая алым:
Не сорваться б и не упасть с крутизны колокольного звона.
Почти покаянный псалом   — только «почти» и мешало.
Как же близко тогда Господь к истлевшей душе приближался!
И как далеко от Него беспечная мысль летала,
Заботясь лишь об одном — как бы в мире ей задержаться.

Но теперь есть голод и стыд, что бесценней даров волхвов.
Горечь подлунных скитаний, что мудрей богословских дискуссий.
Подойдя к рубежу тридцати, не знаешь, к чему готов:
Думал, талантлив в молчании. Оказалось — в словах безыскусен.
Болезни изведав, приручив их, как голубей,
Познав откровение в немощи так же, как и в покое,
Я прошу, прими мое сердце, Муж целебных Скорбей.
Можно выбрать дорогу без боли. Но мне нужна та, что с Тобою.

В 2003 году я еще находилась в милитаризированном состоянии по отношению к окружающему, поэтому позволяла себе такие развернутые эгоцентрические высказывания. Но: правда в них всё же есть. Хотя бы в том, что Господь меня ловил с усердием, а мысль всё равно тянула в мир, в кабак, на сцену имени меня. Сейчас уже жизнь потрепала, поэтому когда недавно календарь показал, что с тех пор, как я пришла в Церковь, прошло 20 лет (некоторые столько не живут), я ответила на это молчанием и «Ниагарским водопадом» слез.  Они, конечно, дешевая водица (я свои имею в виду), но продиктованы слезы отсутствием слов. Они меркнут, теряют смысл, когда стоишь перед иконой Спасителя, а в сердце только восторг от того, что ты здесь вообще стоишь — не в Непале, не на капище каком-нибудь, не в притоне (после богатой на ужасы биографии), а перед иконой; и боль от того, что тебя еще терпят такую, дают постоять. Ответить-то нечем на благодеяние.


26 ноября, в святой день,  я была в больнице, в чужом городе. Четвертой по счету за четыре месяца. С заболеванием, пресекавшим в определенной мере свободу передвижения. И всё равно накануне я попала в храм. И как-то получилось отойти от «дай-подай здоровья и т. д., и т. п.» и переключиться на темы благодарности и смирения. То есть ничего не желалось, не было жизненно необходимым, кроме диалога с Богом и стремления понять, что Ему от меня нужно, а не наоборот. И… живется потом по-другому. Мир видится иначе, людей понимаешь глубже, и вообще радует то, чего  раньше не понимал или боялся. И это настолько здорово, что постоянно идешь против своей хамской природы, без поблажек и «понимания», чтобы ЭТО не потерять.

Самый лучший подарок.

Наверное, поэтому сейчас в прозе упражняюсь. Стихами дико получится. Для этого одаренные монахи есть, для которых молитва что воздух.
Покуда в больнице пребывала, часто отвечала на вопросы о вере (об этом ниже), самым сложным из которых был, как я к этому пришла. Две вещи мне абсолютно непонятны, сколько ни думай: как пришла к вере и как выучить церковнославянский язык. С последней позицией просто: не помню, чтобы я его учила. Как-то само «зачиталось». С первым вопросом — туман. Наверное, это был призыв Божий, дар такой бесценный, который удалось не прозевать. В 1994 г. мне никто ничего не рассказывал о Боге, Православии, Церкви. Жила я так, что земля под ногами горела, там не до духовности было, слава Богу, живой выбралась…

КАК ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ

Раскопала как-то тетрадь «для работ по истории ученицы 5«А» класса». Посмотрела, чему учили. И нашла раздел «Иисус Христос и его крестьяне». Пожала плечами. Я тогда думала, что Христос — это такой народный вождь, типа Пугачева, Болотникова, обязательно боровшийся за освобождение угнетенных. Мы тогда других не изучали. Все содержание истории — либо война, либо революция.

Как же мы узнали о Христе? Помню, в старших классах у меня была одноклассница Лена, свидетельница Иеговы. На переменах она рассказывала нам о Христе, о сектантском Его толковании, а учительница словесности активно назидала нас ее слушать, поскольку больше Лены в моем лицее о Христе, видимо, никто не знал. Мы ее слушали, как сказку на ночь, потому как чем-то надо было иногда скуку развеять. Не все ж английской или немецкой грамматикой мозги упражнять.

Спустя полгода после этих лекций дошли до нас Свидетели Христовы, заплатившие за аренду актового зала лицея и на этом основании читавшие там свои проповеди учителям и ученикам. Нам они читали по-английски, и называлось это «языковой практикой».  Показывали фильмы, из которых запомнился только один эпизод: пустыня, Моисей молится о манне небесной, и с неба начинают сыпаться буханки белого хлеба…  Без комментариев.

Мы с приятелями составили следующий вывод: наверное, о Христе лучше узнавать от кого-нибудь другого, иначе можно сойти с ума так же, как эти проповедники, несущие полную блажь. Узнали мы о Нем у двух человек — ныне живущего Кинчева и в Бозе почившего Достоевского.

Кинчеву я обязана своей живучей совестью. Т. е. я музыку его не всегда понимала, а вот тексты любила, потому что они до сердца доставали и не давали спать по ночам спокойно. Где-то в девяностом году Кинчев крестился, что не ускользнуло от нашего внимания. В многочисленных интервью лидер «Алисы» щедро делился  своими переживаниями по поводу происшедшего, а мы с друзьями активно обсуждали его словесные потоки. Причем не только устно, но и письменно. Пока одноклассники постигали какой-нибудь «синтез полипептидной цепи на рибосоме», мы обменивались записями, наподобие: «Многие идеи и мысли Кинчева оказались мне понятными и близкими, даже родными какими-то. Как будто бы я раньше страдала близорукостью, а Доктор вылечил меня с помощью линз своих новых текстов. Честно говоря, сначала его тексты показались мне не очень понятными и несколько громоздкими. Мне кажется, стихи Кинчева и музыка «Алисы» — неразрывное целое, поэтому тексты легче воспринимаются в песне. Если быть ближе к делу, то больше всего меня задела идея о триединстве Божием, о Боге-Слове. Как ты думаешь, каким изначально было Слово Божие?» (из эпистолярного наследия Иры П.). И такая богословская переписка, длиною в школьную тетрадку, с обязательными ссылками на первоисточник сиречь Кинчевские стихи, и мощным выводом: «Когда Бог увидит искру разума в наших глазах, Он даст сигнал, и мы шагнем в эру Духа Святого». Мы жили ради этого, уверяю. Каким бы смешным это ни казалось. Мы на полном серьезе были уверены, что вся эта «объективная реальность» вокруг — не более чем бред, он скоро кончится. И к этому надо подготовиться. И явно не с теми, чья цель — универсальный магазин  длиною в Америку.

Не знаю почему, но Библию мы читать не спешили. Как откроешь, бывало, Ветхий Завет (нас же учили все книги с начала читать), на середине закиснешь от всей этой мудреной еврейской истории. Одни имена чего стоили. К концу главы забудешь, о чём в начале говорилось. Запутаешься во всех родственниках, династиях и коленах. Поэтому о «сути Православия» мы узнали из «Братьев Карамазовых», «Идиота» и т. д.  Не зря утверждал протоиерей Андрей Ткачев: Достоевский «притащил и продолжает тащить тысячи людей за шиворот ко Христу, чтобы,  притащив, поставить перед Ним на колени»[i].

Ðàñêîëüíèêîâ â ñâîåé êàìîðêå

Наталья Моисеева. Иван Карамазов. Иллюстрация к книге

И  вот в преддверии 26 ноября 1994 г. я проснулась с четким представлением о том, что мне надо даже не идти, а бежать креститься, иначе мир уничтожит меня, или я — мир. Tertium non datur[ii]. С таким вселенским посылом стала думать, как устремление воплотить в жизнь.

Родители были, как обычно, где-то далеко, поэтому ходила вокруг тети своей (которая в церковь вообще не ходила) и ныла, что хорошо бы мне покреститься. Тетя говорит: «Ну, пойди в церковь». Я: «А там надо крестных. Давай ты крестной будешь. Сходи, узнай, как там и что. А то меня еще пошлют». Было четкое впечатление, что даже если я приведу себя в божеский вид — надену юбку, платок, сниму металлолом, все равно меня оттуда выгонят, так как церковь — это священное место, поэтому там находятся только святые люди, а я буду, как негр среди белых. И на лице у меня обязательно прочитают что-нибудь дерзкое, не соответствующее ситуации. Тетя сходила, разузнала там все, а на следующий день, 26 ноября, мы пошли.

Крестил меня отец В. В быстром, как мне показалось, темпе и без длинного оглашения. Я-то крещение на уровне фактов плохо помню, а подруга Карпова говорила, что я ей всю процедуру пересказывала с чувством юмора. Это нервное было. Просто счастье от того, что некая вселенская беда миновала, переполняло и выключало критическое восприятие действительности.

КАК ВСЁ ПРОДОЛЖАЛОСЬ

После крещения воцерковляться я и не думала. Считала, что для спасения сделала достаточно. Пару раз на исповедь сходила под стенания бабушки: «Валя! Не вздумай сказать про проездные — посадят! У них под рясой погоны КГБ!». У меня просто такой талант был — подделывать проездные. Себе, родственникам и приятелям. И вот как-то раз батюшка на проповеди возьми да и скажи, что тот, кто без билета проехал в троллейбусе, будет осужден Христом как вор. Я мысленно прикинула, на сколько поездок потянут мои «художества», и поняла, что в аду буду ступенькой выше Иуды. Ну и пошла «сдаваться». Это был первый грех, с которым решила завязать. Думала, даже если и стукнет батюшка, и посадят меня по совокупности содеянного, так за дело отсижу и искуплю грех. Отец В., принимавший исповедь, отнесся благосклонно и сказал лишь: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых». Это он к тому, что я каялась ещё и в посещении разных притонов, где нравы чистотой не отличались. А в книге «Азы православия», которую выдали после крещения, было сказано, что если у тебя приятели живут, как муж с женой, не оформив свои отношения в ЗАГСе, то общаться с ними  — грех. Таких надо отвращаться. У меня же отвращаться не получалось, потому что  я, собственно, жила, бывало, и хлеще, и ничего дурного в приятелях своих не видела.
Ну, в общем, не посадили меня.

Вторая исповедь была переломной. Отец Г. — Царствие ему Небесное! —  пожилой священник, оказавший впоследствии неоценимое влияние на мою жизнь, долго не рассусоливал. Рассказал мне в нелестных выражениях, кто я есть и что меня ждет. После чего я решила, что в церкви ноги моей больше не будет. Это я сейчас ему благодарна за то, что он меня «достал». Иногда это нужно, как воздух. А тогда… Переплевалась вся. Хотя ощущение своей неправоты преследовало потом несколько лет, пока меня не переломало.

Когда ваяла диссертацию по педагогическому наследию святителя Иоанна Златоуста, поняла, в  к а к о й  день крестилась. Это несколько поменяло моё отношение к работе. Писать я взялась, «чтоб уверовать». Потому что креститься одно, а начать верить не в существование Бога, а Богу, — это другое. И на пути к этому возник затык. Я абсолютно не понимала, что мне в церкви делать (особенно с отцами «злоречивыми»), зачем она вообще нужна. И поскольку не знала, куда обратиться (любые священники, диаконы и алтарники для меня очень долго оставались небожителями, к которым нельзя подходить, к ним нужно подплывать на соответствующем облаке), я применила известную методику «клин клином вышибают». Решила «обложить себя Православием» со всех сторон, а там уже понять, что к чему. Например, хочу музыку послушать: вместо тяжелого рока — религиозные песнопения. Надо почитать — вместо Гессе и Хлебникова читала святителя Феофана Затворника. Записалась на катехизаторские курсы, чтобы свободное время было занято. Как там мой внешний вид терпели благочестивые бабушки, основной контингент курсов, — загадка. У меня в то время такие правила были: 1. Джинсы надо носить до тех пор, пока они на тебе не развалятся. 2. Похоронить меня должны в джинсах. 3. Наличие металлического вторсырья на теле приветствуется. Но ни разу меня никто не попрекнул.

image66
Так же и с диссертацией вышло. Главное, чтобы о Православии! Чтобы не отвлекаться от темы. Причем Бог дал писать об этом в светской аспирантуре и защититься в светском совете, где слово «Православие» воспринималось, примерно как «теракт».

После череды метаний дурной клин выбило неожиданно и навсегда. В 2002 году меня каким-то неведомым образом призвали преподавать детям в школе православную культуру. «У тебя же курсы. У тебя же аспирантура».  Это всё равно, что Оззи Осборна позвали бы в консерваторию лекции читать. Но альтернативы моей кандидатуре не было, поэтому я согласилась, полагая, что вскоре найдется какой-нибудь вменяемый мужик, чтобы вещать о вечном понятным для детей языком (я его до сих пор жду 🙂 ). В сентябре всё началось, в начале декабря я сломалась на том, что не могу детям врать. Т. е. я сообщала им о том, чем не живу на самом деле. И надо было что-то делать. Кинуть дело нельзя было по многим причинам — например, кто бы потом нам позволил что-то подобное преподавать в муниципальной школе? Нас и так пытались раз в неделю свалить под любым предлогом. Т. е. уйти значит предать, а не уйти значит стать шизофреником. Так настал кризис, который 10 декабря, в день иконы Божией Матери «Знамение», привел меня в Екатерининскую церковь «постоять, подумать, что делать-то». Где-то через час «стояния» я почувствовала, что больше  из церкви не уйду, пусть хоть в след плюют или стреляют. Главное — быть здесь. И быть с Богом. Дальше всё сложилось…

КАК ВСЁ НЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ

IMG_0641[1]

Женщина за чтением Евангелия в больнице.

      В больнице (в любой) находились люди, в пределах десятка, которые просто прохода не давали — заводили разговоры на разные духовные темы. Мусульманка, которая по телевизору смотрела только канал «Спас», бабуля, переселившаяся в Россию из Казахстана, бабушка-сучкоруб из далекой деревни, девочка-дискотечница… Контингент разношерстный, но у всех глаза горят, они как будто изголодалось по «слышанию» о Христе простыми русскими словами. Причем они организовывали встречи в самых разных местах — от туалета до столовой. Никогда не знаешь, куда пойдешь и что найдешь.  О темах ниже. Главное, что мы вот живем и думаем, что уж в России-то о Православии знают всё и все. А у нас там диалоги были, типа: «А какому святому молиться перед операцией?» — «Да любому!» — «Вау! И что, можно к Богу напрямую обратиться, даже вот здесь, в больнице, где икон нет?» — «Конечно!» — «Аллилуйя!». И выражение полного счастья на лице. Значит, Православие остается для многих экзотикой, к сожалению. Потому что интернет для России, особенно для глубинки, вообще неактуален, на книги денег у большинства нет, а проповедей люди часто не понимают. Там батюшка затягивает, в лучшем случае, монолог, типа: «Как вы читали в «Шестодневе» у святителя Василия Великого…» Угу! Настольная книга. Рядом с телефонной лежит. И вообще, пусть мы сейчас не об этом, но людям интересно слушать только о том, что тебя лично зацепило, о чем у тебя душа болит. Не мораль нужно толкать (всех уже тошнит от поучений), а опытом делиться — печальным, веселым, тяжелым, каким угодно, но только от сердца и без анализа, «как я буду выглядеть».  Тогда и в собеседнике что-то сдвигается. Иначе лучше молчать.

Копали мы глубоко, и de profundis[iii] удалось выбраться на вещи, на которых в течение 20 лет приходилось ломаться. СпасиБо слушателям.

Сложнее всего было (или есть) сломать стену, через которую общаешься с ближними. У неё габариты примерно метра три толщиной, с  рост вышиной, материал  — базальт, т. е. хоть кислотой заливай — бесполезно. Когда входишь с улицы (далеко не Wall Street) в общество, то у тебя базовое недоверие ко всему, что движется, ты при слове «трусы» не краснеешь и при слове «Родина» не плачешь. И полагаешь, что это типа круто. Потом либо сам разочаровываешься, либо тебе эту стену принудительно ломают небесным молотком через череду скорбей. Заодно можно понять, что жизнь — это не парад победителей, а переползание из скорби в болезнь и из болезни в скорбь. И это нормально. Святой Николай Чудотворец здесь ни при чем. 🙂

Далее, по тотальной дурости, сложно научиться доверять Богу во всем. С умудренным опытом приятелем на эту тему беседовала. Он сформулировал так: «Пока неверующий был, ничего не боялся, всё по барабану было. А сейчас чуть что не так, сразу внутренний напряг. А чего с Богом бояться-то?». Ну,  у меня воспитание такое было, что добиваться всего нужно самой, не оборачиваясь за подмогой. Всё, что ваяешь, — это сфера твоей ответственности. С одной стороны, хорошо: нет претензий к окружающим людям абсолютно, заходов этих диких, что тебе кто-то что-то должен, и «да как он мог?!» С другой, —  тяжело доходит, что без воли Божией НИЧЕГО не происходит. Короче, задумайся, муравей, пока есть, чем думать.

Заедает неблагодарность как стабильная черта характера. Меня это ощущение накрыло за три года до того, как сгорела Екатерининская церковь. Распространяться не буду, потому что об этом 50% текстов моих. Как у вшивого о бане.
Вот так.

Мне, как девочке, можно закончить сентиментально. Не знаю, сколько Господь еще жить отмерил, но хотелось бы, чтобы любовь и слезы, которые появляются в глазах, и дальше западали в сердце. Чтобы оно жило, пусть даже не, как писали крестоносцы, к вящей славе Господней, но хотя бы ко спасению.

Аминь.

Валентина Калачева

[i] Прот. Андрей Ткачев «Мы вечны! Даже, если этого не хотим». Книга 2.

[ii] Третьего не дано (лат.)

[iii] Из глубин (лат.) Начало 129 псалма.


Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *